Чехов - Переполох

Машенька Павлецкая, молоденькая, едва только кончившая курс институтка, вернувшись с прогулки в дом Пушкиных, где она жила в гувернантках, застала необыкновенный переполох. Отворявший ей швейцар Михайло был взволнован и красен, как рак.

Сверху доносился шум.

"Вероятно, с хозяйкой припадок... - подумала Машенька, - или с мужем поссорилась..."

В передней и в коридоре встретила она горничных. Одна горничная плакала. Затем Машенька видела, как из дверей ее комнаты выбежал сам хозяин Николай Сергеич, маленький, еще не старый человек с обрюзгшим лицом и с большой плешью. Он был красен. Его передергивало... Не замечая гувернантки, он прошел мимо нее и, поднимая вверх руки, воскликнул:

- О, как это ужасно! Как бестактно! Как глупо, дико! Мерзко!

Машенька вошла в свою комнату, и тут ей в первый раз в жизни пришлось испытать во всей остроте чувство, которое так знакомо людям зависимым, безответным, живущим на хлебах у богатых и знатных. В ее комнате делали обыск. Хозяйка Федосья Васильевна, полная, плечистая дама с густыми черными бровями, простоволосая и угловатая, с едва заметными усиками и с красными руками, лицом и манерами похожая на простую бабу-кухарку, стояла у ее стола и вкладывала обратно в рабочую сумку клубки шерсти, лоскутки, бумажки... Очевидно, появление гувернантки было для нее неожиданно, так как, оглянувшись и увидев ее бледное, удивленное лицо, она слегка смутилась и пробормотала:

- Pardon, я... я нечаянно рассыпала... зацепила рукавом...

И, сказав еще что-то, мадам Пушкина зашуршала шлейфом и вышла. Машенька обвела удивленными глазами свою комнату и, ничего не понимая, не зная, что думать, пожала плечами, похолодела от страха... Что Федосья Васильевна искала в ее сумке? Если действительно, как она говорит, она нечаянно зацепила рукавом и рассыпала, то зачем же выскочил из комнаты такой красный и взволнованный Николай Сергеич? Зачем у стола слегка выдвинут один ящик? Копилка, в которую гувернантка прятала гривенники и старые марки, была отперта. Ее отперли, но запереть не сумели, хотя и исцарапали весь замок. Этажерка с книгами, поверхность стола, постель - всё носило на себе свежие следы обыска. И в корзине с бельем тоже. Белье было сложено аккуратно, но не в том порядке, в каком оставила его Машенька, уходя из дому. Обыск, значит, был настоящий, самый настоящий, но к чему он, зачем? Что случилось? Машенька вспомнила волнение швейцара, переполох, который всё еще продолжался, заплаканную горничную; не имело ли всё это связи с только что бывшим у нее обыском? Не замешана ли она в каком-нибудь страшном деле? Машенька побледнела и вся холодная опустилась на корзину с бельем.

В комнату вошла горничная.

- Лиза, вы не знаете, зачем это меня... обыскивали? - спросила у нее гувернантка.

- У барыни пропала брошка в две тысячи... - сказала Лиза.

- Да, но зачем же меня обыскивать?

- Всех, барышня, обыскивали. И меня всю обыскали... Нас раздевали всех догола и обыскивали... А я, барышня, вот как перед богом... Не то чтоб ихнюю брошку, но даже к туалету близко не подходила. Я и в полиции то же скажу.

- Но... зачем же меня обыскивать? - продолжала недоумевать гувернантка.

- Брошку, говорю, украли... Барыня сама своими руками всё обшарила. Даже швейцара Михаилу сами обыскивали. Чистый срам! Николай Сергеич только глядит да кудахчет, как курица. А вы, барышня, напрасно это дрожите. У вас ничего не нашли! Ежели не вы брошку взяли, так вам и бояться нечего.

- Но ведь это, Лиза, низко... оскорбительно! - сказала Машенька, задыхаясь от негодования. - Ведь это подлость, низость! Какое она имела право подозревать меня и рыться в моих вещах?

- В чужих людях живете, барышня, - вздохнула Лиза. - Хоть вы и барышня, а всё же... как бы прислуга... Это не то, что у папаши с мамашей жить...

Машенька повалилась в постель и горько зарыдала. Никогда еще над нею не совершали такого насилия, никогда еще ее так глубоко не оскорбляли, как теперь... Ее, благовоспитанную, чувствительную девицу, дочь учителя, заподозрили в воровстве, обыскали, как уличную женщину! Выше такого оскорбления, кажется, и придумать нельзя. И к этому чувству обиды присоединился еще тяжелый страх: что теперь будет!? В голову ее полезли всякие несообразности. Если ее могли заподозрить в воровстве, то, значит, могут теперь арестовать, раздеть догола и обыскать, потом вести под конвоем по улице, засадить в темную, холодную камеру с мышами и мокрицами, точь-в-точь в такую, в какой сидела княжна Тараканова. Кто вступится за нее? Родители ее живут далеко в провинции; чтобы приехать к ней, у них нет денег. В столице она одна, как в пустынном поле, без родных и знакомых. Что хотят, то и могут с ней сделать.

"Побегу ко всем судьям и защитникам... - думала Машенька, дрожа. - Я объясню им, присягну... Они поверят, что я не могу быть воровкой!"

Машенька вспомнила, что у нее в корзине под простынями лежат сладости, которые она, по старой институтской привычке, прятала за обедом в карман и уносила к себе в комнату. От мысли, что эта ее маленькая тайна уже известна хозяевам, ее бросило в жар, стало стыдно, и от всего этого - от страха, стыда, от обиды началось сильное сердцебиение, которое отдавало в виски, в руки, глубоко в живот.

- Пожалуйте кушать! - позвали Машеньку.

"Идти или нет?"

Машенька поправила прическу, утерлась мокрым полотенцем и пошла в столовую. Там ужо начали обедать... За одним концом стола сидела Федосья Васильевна, важная, с тупым, серьезным лицом, за другим - Николай Сергеич. По сторонам сидели гости и дети. Обедать подавали два лакея во фраках и белых перчатках. Все знали, что в доме переполох, что хозяйка в горе, и молчали. Слышны были только жеванье и стук ложек о тарелки.

Разговор начала сама хозяйка.

- Что у нас к третьему блюду? - спросила она у лакея томным, страдальческим голосом.

- Эстуржон аля рюсс! - ответил лакей.

- Это, Феня, я заказал... - поторопился сказать Николай Сергеич. - Рыбы захотелось. Если тебе не нравится, ma chere, то пусть не подают. Я ведь это так... между прочим...

Федосья Васильевна не любила кушаний, которые заказывала не она сама, и теперь глаза у нее наполнились слезами.

- Ну, перестанем волноваться, - сказал сладким голосом Мамиков, ее домашний доктор, слегка касаясь ее руки и улыбаясь также сладко. - Мы и без того достаточно нервны. Забудем о броши! Здоровье дороже двух тысяч!

- Мне не жалко двух тысяч! - ответила хозяйка, и крупная слеза потекла по ее щеке. - Меня возмущает самый факт! Я не потерплю в своем доме воров. Мне не жаль, мне ничего не жаль, но красть у меня - это такая неблагодарность! Так платят мне за мою доброту...

Все глядели в свои тарелки, но Машеньке показалось, что после слов хозяйки на нее все взглянули. Комок вдруг подступил к горлу, она заплакала и прижала платок к лицу.

- Pardon, - пробормотала она. - Я не могу. Голова болит. Уйду.

И она встала из-за стола, неловко гремя стулом и еще больше смущаясь, и быстро вышла.

- Бог знает что! - проговорил Николай Сергеич, морщась. - Нужно было делать у нее обыск! Как это, право... некстати.

- Я не говорю, что она взяла брошку, - сказала Федосья Васильевна, - но разве ты можешь поручиться за нее? Я, признаюсь, плохо верю этим ученым беднячкам.

- Право, Феня, некстати... Извини, Феня, но по закону ты не имеешь никакого права делать обыски.

- Я не знаю ваших законов. Я только знаю, что у меня пропала брошка, вот и всё. И я найду эту брошку! - она ударила по тарелке вилкой, и глаза у нее гневно сверкнули. - А вы ешьте и не вмешивайтесь в мои дела!

Николай Сергеич кротко опустил глаза и вздохнул. Машенька между тем, придя к себе в комнату, повалилась в постель. Ей уже не было ни страшно, ни стыдно, а мучило ее сильное желание пойти и отхлопать по щекам эту черствую, эту надменную, тупую, счастливую женщину.

Лежа, она дышала в подушку и мечтала о том, как бы хорошо было пойти теперь купить самую дорогую брошь и бросить ею в лицо этой самодурке. Если бы бог дал, Федосья Васильевна разорилась, пошла бы по миру и поняла бы весь ужас нищеты и подневольного состояния и если бы оскорбленная Машенька подала ей милостыню! О, если бы получить большое наследство, купить коляску и прокатить с шумом мимо ее окон, чтобы она позавидовала!

Но всё это мечты, в действительности же оставалось только одно - поскорее уйти, не оставаться здесь ни одного часа. Правда, страшно потерять место, опять ехать к родителям, у которых ничего нет, но что же делать? Машенька не могла видеть уже ни хозяйки, ни своей маленькой комнаты, ей было здесь душно, жутко. Федосья Васильевна, помешанная на болезнях и на своем мнимом аристократизме, опротивела ей до того, что кажется, всё на свете стало грубо и неприглядно оттого, что живет эта женщина. Машенька прыгнула с кровати и стала укладываться.

- Можно войти? - спросил за дверью Николай Сергеич; он подошел к двери неслышно и говорил тихим, мягким голосом. - Можно?

- Войдите.

Он вошел и остановился у двери. Глаза его глядели тускло и красный носик его лоснился. После обеда он пил пиво, и это было заметно по его походке, по слабым, вялым рукам.

- Это что же? - спросил он, указывая на корзину.

- Укладываюсь. Простите, Николай Сергеич, но я не могу долее оставаться в вашем доме. Меня глубоко оскорбил этот обыск!

- Я понимаю... Только вы это напрасно... Зачем? Обыскали, а вы того... что вам от этого? Вас не убудет от этого.

Машенька молчала и продолжала укладываться. Николай Сергеич пощипал свои усы, как бы придумывая, что сказать еще, и продолжал заискивающим голосом:

- Я, конечно, понимаю, но надо быть снисходительной. Знаете, моя жена нервная, взбалмошная, нельзя судить строго...

Машенька молчала.

- Если уж вы так оскорблены, - продолжал Николай Сергеич, - то извольте, я готов извиниться перед вами. Извините.

Машенька ничего не ответила, а только ниже нагнулась к своему чемодану. Этот испитой, нерешительный человек ровно ничего не значил в доме. Он играл жалкую роль приживала и лишнего человека даже у прислуги; и извинение его тоже ничего не значило.

- Гм... Молчите? Вам мало этого? В таком случае я за жену извиняюсь. От имени жены... Она поступила нетактично, я признаю, как дворянин...

Николай Сергеич прошелся, вздохнул и продолжал:

- Вам надо еще, значит, чтоб у меня ковыряло вот тут, под сердцем... Вам надо, чтобы меня совесть мучила...

- Я знаю, Николай Сергеич, вы не виноваты, - сказала Машенька, глядя ему прямо в лицо своими большими заплаканными глазами. - Зачем же вам мучиться?

- Конечно... Но вы все-таки того... не уезжайте... Прошу вас.

Машенька отрицательно покачала головой. Николай Сергеич остановился у окна и забарабанил по стеклу.

- Для меня подобные недоразумения - это чистая пытка, - проговорил он. - Что же мне, на колени перед вами становиться, что ли? Вашу гордость оскорбили, и вот вы плакали, собираетесь уехать, но ведь и у меня тоже есть гордость, а вы ее не щадите. Или хотите, чтоб я сказал вам то, чего и на исповеди не скажу? Хотите? Послушайте, вы хотите, чтобы я признался в том, в чем даже перед смертью на духу не признаюсь?

Машенька молчала.

- Я взял у жены брошку! - быстро сказал Николай Сергеич. - Довольны теперь? Удовлетворены? Да, я... взял... Только, конечно, я надеюсь на вашу скромность... Ради бога, никому ни слова, ни полнамека!

Машенька, удивленная и испуганная, продолжала укладываться; она хватала свои вещи, мяла их и беспорядочно совала в чемодан и корзину. Теперь, после откровенного признания, сделанного Николаем Сергеичем, она не могла оставаться ни одной минуты и уже не понимала, как она могла жить раньше в этом доме.

- И удивляться нечего... - продолжал Николай Сергеич, помолчав немного. - Обыкновенная история! Мне деньги нужны, а она... не дает. Ведь этот дом и всё это мой отец наживал, Марья Андреевна! Всё ведь это мое, и брошка принадлежала моей матери, и... всё мое! А она забрала, завладела всем... Не судиться же мне с ней, согласитесь... Прошу вас, убедительно, извините и... и останьтесь. Tout comprendre, tout pardonner. Остаетесь?

- Нет! - сказала Машенька решительно, начиная дрожать. - Оставьте меня, умоляю вас.

- Ну, бог с вами, - вздохнул Николай Сергеич, садясь на скамеечку около чемодана. - Я, признаться, люблю тех, кто еще умеет оскорбляться, презирать и прочее. Век бы сидел и на ваше негодующее лицо глядел... Так, стало быть, не остаетесь? Я понимаю... Иначе и быть не может... Да, конечно... Вам-то хорошо, а вот мне так - тпррр!.. Ни на шаг из этого погреба. Поехать бы в какое-нибудь наше имение, да там везде сидят эти женины прохвосты... управляющие, агрономы, чёрт бы их взял. Закладывают, перезакладывают... Рыбы не ловить, травы не топтать, деревьев не ломать,

- Николай Сергеич! - послышался из залы голос Федосьи Васильевны. - Агния, позови барина!

- Так не остаетесь? - спросил Николай Сергеиx, быстро поднимаясь и идя к двери. - А то бы остались, ей-богу. Вечерком я заходил бы к вам... толковали бы. А? Останьтесь! Уйдете вы, и во всем доме не останется ни одного человеческого лица. Ведь это ужасно!

Бледное, испитое лицо Николая Сергеича умоляло, но Машенька отрицательно покачала головой, и он, махнув рукой, вышел.

Через полчаса она была уже в дороге.

Читать сюжет рассказа Переполох

Молоденькая гувернантка Маша Павлецкая вернувшись после прогулки в дом Кушкиных попала в какой-то переполох. Швейцар Михайло стоявший на входе был чем-то взволнован. Маша услышала шум и подумала, что это должно быть припадок у хозяйки случился из-за ссоры с мужем. На пути ей встретились горничные, одна из которых плакала. Из распахнутых дверей Машиной комнаты выскочил с криками, раскрасневшийся муж хозяйки Николай Сергеевич. Он кричал, что всё это бестактно и мерзко. Маша не осознавала, что происходит.

Зайдя к себе в комнату, от увиденного она испытала чувство, которое могут испытывать только люди живущие на чужих хлебах. Полнотелая барыня Федосья Васильевна находясь у стола Маши пихала в её сумку клубки, лоскута и всякие другие личные вещи. Маша увидев всё это очень удивилась и побледнела. Кушкина конечно принялась извиняться, говорить, будто это всё случайно рассыпалось. Гувернантка холодея от ужаса думала, что же могли искать у неё в сумке? И даже если всё случайно рассыпалось, то почему Николай Сергеевич так встревожен, а в столе выдвинут ящик, копилка открыта. Везде были следы чужих рук. Не впутали ли её в какое-нибудь преступление?

Тем временем в комнату вошла горничная, которая прояснила ситуацию недоумения Маши, оказалось, что у хозяйки исчезла дорогая брошь и обыск ведётся у всех. Некоторых даже раздевали. Бедная гувернантка была так унижена этим событием, что снова и снова повторяла, но зачем же меня обыскивать? Она рыдала. Её, высоконравственную дочь учителя, так низко еще никогда не ставили. Из-за своего безвыходного положения Маша принялась думать, чего же теперь стоит ожидать? Могут ведь её, беззащитную женщину арестовать и посадить в тёмную камеру с крысами и никто не сможет помочь, ведь родители живут далеко.

Тут её позвали кушать. Недолго думая, она вышла к столу. В присутствии гостей Маша почувствовала, что все эти люди хотят обвинить в воровстве именно её. Смущаясь она заплакала и вышла. В комнате Маша думала как было бы хорошо купить дорогую брошь и кинуть в лицо этой ненавистной барыне. Но всё это было только мечты. Маша приняла решение собраться и покинуть этот дом. Тут вошел Николай Сергеевич, который принялся всячески уговаривать Машу остаться.

Несмотря на все уговоры, через тридцать минут она была уже в пути.

Рассказ учит тому, что как бы не был богат человек всегда нужно оставаться человеком.

Переполох

Переполох

нет картинки

Несколько интересных материалов

  • Куприн - Чудесный доктор

    Читать полный текст рассказа. Семья Мерцаловых жила в ужасной нищете в сыром подвале. Глава семейства раньше работал домоуправляющим, однако заболел тифом и потерял это место.

  • Салтыков-Щедрин - Медведь на воеводстве

    Как это не парадоксально, но крупные злодеяния попадают на скрижали Истории, а маленькие злодейства порицаются и презираются. Старый служака Топтыгин 1-й, произведённый Львом в чин майора, желал на эти скрижали попасть путём кровопролития.

  • Пушкин Пир во время чумы читать текст онлайн

    Действия разворачиваются в период массовых заболеваний чумой. Некоторое количество человек, потерявших своих близких из-за эпидемии

  • Бунин

    Произведения Бунина

  • Чехов Спать хочется

    Главным персонажем произведения является девочка тринадцати лет Варенька, служащая няней новорожденного малыша в семье сапожника.